Я привык, что люди боятся моих рук.
Но никогда не думал, что однажды пятилетняя девочка раскрасит их фломастерами, а потом найдёт в моём столе вещь, к которой я сам боялся прикоснуться уже пять лет.
Меня зовут Максим Коваленко, мне двадцать восемь лет, и до того дня я был уверен, что знаю о страхе, власти и человеческих слабостях практически всё.
Я ошибался.
В нашем городе моё имя знали многие, хотя далеко не каждый решался произнести его вслух.
У меня были деньги, большой дом, влиятельные знакомые и шестеро ближайших людей, готовых выполнить любое моё распоряжение.
Я не любил лишних вопросов, не терпел непрошеных гостей и особенно ненавидел, когда кто-нибудь прикасался к моим личным вещам.
Мой заместитель Андрей Шевчук часто говорил, что в моём кабинете даже часы тикают осторожнее, чем в остальных комнатах.
Возможно, он был прав.
Только одна маленькая девочка совершенно не понимала, почему все должны меня бояться.
Её звали Соломия Бондарук.
Ей было пять лет.
У неё были золотистые кудри, большие голубые глаза и удивительная способность задавать именно те вопросы, от которых взрослые люди предпочитали убегать.
Её мать, Олена, устроилась ко мне работать три месяца назад.
Она была молодой женщиной с тихим голосом, каштановыми волосами и усталыми зелёными глазами, в которых, несмотря ни на что, оставалось удивительно много доброты.
Олена сразу предупредила, что иногда ей придётся приводить с собой дочь.
Я согласился при одном условии: ребёнок не должен появляться в моём кабинете.
Тогда я ещё не знал, насколько бессмысленным окажется это правило.
Соломия очень быстро освоилась в доме.
Она подружилась с кухаркой, научилась находить самые солнечные места возле окон и однажды спросила Андрея, почему у него всегда такое лицо, будто он проглотил кислую сливу.
Андрей, мужчина, которого боялись десятки взрослых людей, потом целый день пытался понять, как отвечать на подобное замечание.
Сам я поначалу почти не обращал на девочку внимания.
Иногда слышал её смех из кухни.
Иногда видел, как она сидит за столом и рисует рядом с мамой, пока та заканчивает работу.
Однажды заметил на кухонной полке маленькую куклу-мотанку, которую девочка принесла с собой.
Когда я спросил, зачем она там, Соломия ответила, что кукле тоже не нравится сидеть одной.
Я тогда ничего не сказал.
Теперь понимаю, что она уже присматривалась ко мне.
В тот день я вернулся домой после бессонной ночи.
Переговоры затянулись до утра, несколько неприятных разговоров окончательно испортили настроение, а телефон продолжал звонить даже тогда, когда я поднялся в свой кабинет.
Я выключил звук, бросил пиджак на кресло и лёг на кожаный диван.
Из кухни доносился запах борща, где-то за стеной негромко звенела посуда.
За окном стоял тёплый день, и солнечный свет медленно двигался по деревянному полу.
Я собирался поспать двадцать минут.
Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем почувствовал возле запястья странное щекотание.
Сначала попытался отмахнуться.
Но кто-то осторожно поймал мою руку и снова положил её на подлокотник.
Я открыл глаза.
Рядом сидела Соломия.
Она держала фиолетовый фломастер и с сосредоточенным видом раскрашивала дракона на моём предплечье.
— Что ты делаешь? — хрипло спросил я.
Она подняла голову.
— Ой! Вы проснулись!
— Соломия, почему мой дракон стал фиолетовым?
Девочка посмотрела на него так, словно вопрос был совершенно нелепым.
— Потому что ему так красивее.
Я приподнялся и осмотрел руку.
Дракон был фиолетовым.
Волк, которого татуировщик когда-то делал несколько часов, обзавёлся розовыми ушами.
Чёрная змея покрылась голубыми полосками.
А посреди страшного черепа красовалось розовое сердечко.
Я долго смотрел на всё это.
— Ты хоть понимаешь, что сделала?
Соломия немного нахмурилась.
— Да. Я украсила вас.
— Без разрешения?
— А вы спали. Я не хотела будить.
Логика была настолько неожиданной, что я не сразу нашёл ответ.
Девочка между тем достала ещё один фломастер.
— У вас на другой руке есть место. Можно там солнышко?
— Нет, — сказал я.
Она вздохнула.
— Жалко. Вам очень подходит жёлтый.
Именно в этот момент открылась дверь.
В кабинет вошли шестеро моих ближайших людей.
Первым был Андрей с папкой документов.
Он увидел меня, открыл рот, собираясь что-то сказать, и внезапно замолчал.
За его спиной остальные начали медленно останавливаться.
Их взгляды перемещались с моего лица на разрисованные руки.
Один мужчина отвернулся к окну.
Другой прижал ладонь ко рту.
Третий внезапно заинтересовался потолком.
Андрей покраснел от усилий не рассмеяться.
— Какие-то проблемы? — спросил я.
— Нет, Максим Петрович.
— Тогда почему вы все стоите?
Андрей стиснул папку.
— Просто… необычная цветовая гамма, босс.
Я посмотрел на него.
Он немедленно опустил глаза.
Но Соломия уже поднялась с дивана и радостно объявила:
— Смотрите! Я сделала его красивым!
По комнате прокатился сдавленный смех.
Я медленно повернул голову к своим людям.
Обычно одного такого взгляда было достаточно, чтобы все разговоры прекратились.
Но девочка не заметила напряжения.
Она взяла мою руку обеими ладошками и показала всем розовое сердечко.
— А это самое важное!
— Почему? — спросил Андрей, неожиданно серьёзно.
— Потому что вот тут прячется его сердце.
Слова прозвучали просто и спокойно.
Соломия провела пальцем по розовой краске.
— Он его спрятал внутри страшного черепа, чтобы никто не нашёл. А я нашла.
Я перестал улыбаться.
Не потому, что разозлился.
Просто мне вдруг стало нечего сказать.
Никто никогда не пытался искать во мне что-нибудь хорошее таким странным способом.
Люди либо боялись меня, либо чего-то хотели.
Даже те, кто находился рядом много лет, предпочитали не спрашивать, почему я живу один.
А эта маленькая девочка словно решила, что достаточно нарисовать сердечко, чтобы всё исправить.
В этот момент из коридора послышались быстрые шаги.
— Соломия!
На пороге появилась Олена.
Увидев меня, она застыла.
Её взгляд медленно опустился на мои руки.
Лицо побледнело.
— Максим Петрович… Господи, простите!
Она бросилась к дочери.
— Соломия, что ты наделала?
Девочка тут же спряталась за мою ногу.
— Мамочка, я его украсила!
— Ты не имела права трогать чужие вещи!
— Но он был грустный!
Олена остановилась.
Я тоже посмотрел вниз.
— Почему ты решила, что я грустный?
Соломия удивлённо подняла брови.
— А разве нет?
Я молчал.
Она начала загибать пальчики.
— Вы всегда едите один. Никогда не смеётесь. Когда все разговаривают на кухне, вы сидите здесь. И никто вас не обнимает.
Последнюю фразу она произнесла с искренним недоумением.
Андрей отвернулся.
Я почувствовал, как что-то болезненно сжалось внутри груди.
Олена тихо сказала:
— Соломийка, нельзя задавать такие вопросы.
Но дочь покачала головой.
— А кто тогда спросит?
Никто не ответил.
Я неожиданно понял, что девочка заметила больше, чем все взрослые в этом доме.
Она видела мой пустой стол во время ужина.
Видела, как я возвращаюсь поздно вечером и сразу закрываюсь в кабинете.
Видела, что никто никогда не ждёт меня с объятиями.
И, в отличие от взрослых, не считала это нормальным.
— Пойдём, доченька, — попросила Олена.
Соломия вцепилась в мою штанину.
— Подожди, мамочка! Я ещё не закончила.
Я осторожно присел, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
— Что ещё ты задумала?
Она просияла.
— Семью!
Из кармана появился сложенный лист бумаги.
Девочка развернула его на столе, аккуратно прижимая уголки.
На рисунке были три фигурки.
Маленькая девочка с золотистыми волосами.
Женщина в зелёном платье.
И очень высокий мужчина с разноцветными руками.
Все трое держались за руки под большим жёлтым солнцем.
— Это я, — объяснила Соломия. — Это мама. А это вы.
Я посмотрел на Олену.
Она густо покраснела.
— Соломия, зачем ты такое нарисовала?
— Потому что дядя Максим один.
Девочка снова повернулась ко мне.
— А вы можете попросить мамочку стать вашей девушкой.
Андрей издал звук, подозрительно напоминавший кашель.
Олена закрыла лицо ладонями.
Я же совершенно растерялся.
За свою жизнь мне приходилось разговаривать с людьми, которые могли одним решением изменить судьбу моего дела.
Но предложение пятилетней девочки оказалось сложнее любых переговоров.
— Соломия, — осторожно сказал я, — такие вещи взрослые решают сами.
Она кивнула.
— Ну так решайте. Я же не мешаю.
Андрей всё-таки рассмеялся.
Я одарил его мрачным взглядом, но даже это не помогло.
Олена попыталась увести дочь.
И тут малышка внезапно хлопнула себя по лбу.
— Ой! Я забыла подарок!
Она полезла в карман и положила на стол маленькую бархатную коробочку.
Вся моя растерянность исчезла.
Я узнал её мгновенно.
Тёмно-синий бархат.
Потёртый уголок.
Небольшая металлическая застёжка.
Эту коробочку я не открывал пять лет.
— Где ты её взяла? — спросил я.
Мой голос прозвучал тише обычного.
Соломия показала на письменный стол.
— В ящике. Я искала бумагу для рисунка.
Олена схватилась за край стула.
— Максим Петрович, простите. Я не знала…
Я поднял руку, прося её замолчать.
Девочка открыла коробочку.
Внутри лежало тонкое золотое кольцо с небольшим светлым камнем.
— Красивое, правда? — спросила она. — Оно для моей мамочки?
Я не мог отвести от него глаз.
Пять лет назад я держал это кольцо в руках в последний раз.
Тогда мне было двадцать три.
Моя мать лежала в больнице, и врачи уже не обещали ничего хорошего.
Она была единственным человеком, перед которым мне никогда не приходилось изображать сильного.
Мама знала меня ещё мальчишкой, который боялся темноты и не мог уснуть без света в коридоре.
Она знала, каким упрямым я был.
Знала, как легко я прятал боль за злостью.
И постоянно повторяла, что однажды мне придётся научиться доверять другим людям.
Незадолго до смерти она передала мне эту коробочку.
Кольцо принадлежало ей.
Я помнил его с детства.
Помнил, как оно поблёскивало на её руке, когда она поправляла мне воротник, готовила ужин или осторожно касалась моего лба, проверяя температуру.
В коробочке лежала записка.
Я тогда прочитал только начало.
Потом закрыл крышку и спрятал её в стол.
Мне казалось, что если я дочитаю письмо, то окончательно признаю: мамы больше нет.
Так прошло пять лет.
Я научился управлять людьми.
Научился скрывать страх.
Научился разговаривать так, чтобы никто не осмеливался спорить.
Но не научился открывать маленькую бархатную коробочку.
И теперь передо мной стояла пятилетняя девочка, которая сделала это без малейшего страха.
— Дядя Максим, — тихо спросила Соломия, — вы сердитесь?
Я посмотрел на неё.
Её улыбка исчезла.
Впервые за всё время знакомства девочка выглядела испуганной.
Мне стало стыдно.
— Нет, маленькая. Я не сержусь.
Она облегчённо выдохнула.
— Тогда почему вы такой грустный?
Я не знал, как объяснить ребёнку то, с чем сам не мог справиться столько лет.
Поэтому сказал правду.
— Это кольцо принадлежало моей маме.
Соломия посмотрела на него с новым уважением.
— А где ваша мамочка?
В комнате снова стало тихо.
Олена прижала руку ко рту.
— Её больше нет, — ответил я.
Девочка замолчала.
Потом осторожно положила свою ладошку поверх моей.
— Вы очень по ней скучаете?
Я кивнул.
Она подумала несколько секунд.
— Я бы тоже скучала по своей мамочке.
Олена отвернулась, вытирая глаза.
Соломия погладила меня по раскрашенной руке.
— Поэтому вы никого не обнимаете?
Я хотел сказать, что это совсем другое.
Что взрослые люди устроены сложнее.
Что нельзя просто прийти в чужую жизнь и всё исправить фломастерами.
Но почему-то не смог.
Андрей подошёл ближе.
Он увидел кольцо и сразу узнал его.
Когда-то именно он отвозил меня из больницы после последнего разговора с мамой.
Всю дорогу мы молчали.
С тех пор он ни разу не спрашивал о той ночи.
— Максим, — тихо произнёс он, — записка тоже там?
Я кивнул.
Под коробочкой лежала сложенная бумага.
Пожелтевшая по краям.
С тем самым почерком, который я помнил с детства.
Я медленно развернул её.
Первые строки были знакомыми.
«Максим, мой дорогой мальчик…»
Раньше именно здесь я остановился.
Пять лет назад эти слова показались мне невыносимыми.
Теперь рядом стояла Соломия, упрямо придерживая мою руку, словно боялась, что я снова спрячу письмо.
Я продолжил читать.
Мама писала, что всегда гордилась моей силой, но боялась, что однажды я перепутаю силу с одиночеством.
Она просила меня не превращать дом в место, где никто не смеётся.
Просила не отталкивать людей только потому, что однажды потерять их будет больно.
А в последних строках было написано:
«Сынок, это кольцо не должно лежать в тёмном ящике всю твою жизнь. Когда рядом появится женщина, с которой тебе захочется делить не только радость, но и самые обычные вечера, ты сам поймёшь, что делать. Только не торопись и не путай благодарность с любовью. И помни: настоящее сердце не становится слабее, когда его кому-то открывают».
Я перечитал последние слова несколько раз.
В глазах защипало.
Я опустил письмо, стараясь незаметно перевести дыхание.
Но Соломия уже внимательно смотрела на меня.
— Вы плачете?
— Нет.
Она склонила голову.
— А глаза мокрые.
Андрей отвернулся к окну.
Олена тихо всхлипнула.
Я невольно улыбнулся.
— Ты всегда всё замечаешь?
— Конечно, — ответила девочка. — Я же большая.
Потом она раскрыла руки.
— Хотите, я вас обниму?
Я замер.
Моё первое желание было отказаться.
Привычка держаться на расстоянии оказалась сильнее здравого смысла.
Но затем я увидел розовое сердечко на черепе.
И вспомнил мамины слова.
Я опустился на одно колено.
— Хочу.
Соломия обняла меня за шею.
Крепко, по-детски, без всякой осторожности.
От её волос пахло детским шампунем, а маленькие ладони были тёплыми.
Она прижалась ко мне так естественно, словно ничего необычного не происходило.
Я осторожно обнял её в ответ.
И впервые за очень долгое время не почувствовал необходимости что-либо контролировать.
Когда девочка отстранилась, она внимательно осмотрела меня.
— Вот. Теперь лучше.
Я рассмеялся.
Не усмехнулся.
Не издал вежливый звук, чтобы поддержать разговор.
По-настоящему рассмеялся.
Андрей повернулся ко мне с таким изумлением, что Соломия немедленно указала на него пальцем.
— Видите? Я же говорила!
Олена попыталась улыбнуться сквозь слёзы.
— Максим Петрович, я даже не знаю, что сказать. Мне ужасно неловко за всё это.
Я поднялся.
— Вам не за что извиняться.
— Но она вошла в кабинет без разрешения, трогала ваши вещи…
Я посмотрел на коробочку.
— Да. И нам придётся объяснить ей, почему так нельзя.
Соломия опустила голову.
Я присел перед ней.
— Послушай, маленькая художница. Даже когда очень хочется сделать кому-то приятно, сначала нужно спросить разрешения. Понимаешь?
Она кивнула.
— Даже если человек грустный?
— Даже тогда.
Она немного подумала.
— А если он спит?
— Особенно если он спит.
Девочка вздохнула.
— Хорошо. В следующий раз спрошу.
Я указал на свои руки.
— Значит, следующий раз уже запланирован?
Соломия широко улыбнулась.
— Конечно. У вас же ещё вся грудь чёрная!
Андрей снова закашлялся от смеха.
Впервые я не стал его останавливать.
Олена осторожно закрыла коробочку и протянула её мне.
— Наверное, вам лучше убрать это.
Я взял кольцо.
На секунду возникло знакомое желание снова спрятать его глубоко в ящик.
Но затем я посмотрел на рисунок, лежавший рядом.
Три человека под жёлтым солнцем.
Большой мужчина с разноцветными руками.
Маленькая девочка.
И женщина в зелёном платье.
Я понял, что Соломия увидела в этом доме то, чего я давно не позволял себе представить.
Не дорогую мебель.
Не охрану.
Не власть.
А возможность кому-то принадлежать не из страха или обязанности, а по собственному желанию.
Однако ещё одна вещь была мне совершенно ясна.
Я не собирался превращать детскую фантазию в решение за её мать.
Олена была взрослой женщиной со своими чувствами, прошлым и правом самостоятельно выбирать, кого впускать в свою жизнь.
Поэтому я осторожно положил кольцо обратно.
— Соломия, это очень дорогая для меня вещь. Когда-нибудь я решу, что с ней делать. Но сейчас она останется у меня.
Девочка кивнула.
— А мамочку всё равно можно пригласить на вареники.
Олена покраснела.
Я посмотрел на неё и неожиданно почувствовал, что улыбаюсь.
— Думаю, сначала можно просто поужинать вместе.
Соломия подпрыгнула.
— Сегодня?!
Я перевёл взгляд на её мать.
— Только если Олена не против.
Она долго молчала.
Затем тихо ответила:
— Не против.
В тот вечер я впервые за много месяцев не ел один.
На кухне стояла большая кастрюля борща, на столе была тарелка вареников с картошкой, а Соломия без остановки рассказывала, что собирается нарисовать в следующий раз.
Андрей несколько раз заглядывал в дверной проём, очевидно не веря собственным глазам.
Я сидел напротив Олены и замечал вещи, на которые прежде не обращал внимания.
Как она поправляла дочери непослушный локон.
Как улыбалась, когда та рассказывала очередную невероятную историю.
Как благодарила за каждую мелочь, словно совершенно не привыкла получать что-нибудь просто так.
Мы не говорили о кольце.
Не говорили о будущем.
Я не делал ей никаких признаний.
И всё же обычный ужин почему-то оказался важнее большинства событий, которыми раньше была заполнена моя жизнь.
Когда Соломия заснула, Олена вернулась в кабинет.
Я стоял возле стола и рассматривал детский рисунок.
— Простите ещё раз, — сказала она.
Я покачал головой.
— Вы уже извинялись.
Она чуть улыбнулась.
— Знаю. Просто не могу поверить, что Соломия устроила вам такое.
Я посмотрел на разноцветные руки.
— Зато теперь у моего дракона есть характер.
Олена рассмеялась.
Потом её улыбка стала серьёзнее.
— Мне жаль вашу маму.
Я кивнул.
Некоторое время мы молчали.
Затем она осторожно спросила:
— Вы давно не читали её письмо?
— Никогда не дочитывал.
Олена опустила глаза.
— Наверное, это было очень тяжело.
Мне хотелось привычно ответить, что всё нормально.
Но вместо этого я произнёс:
— Да. Было.
Она не стала расспрашивать дальше.
Не пыталась объяснить, что мне следует чувствовать.
Просто осталась рядом.
И именно это почему-то значило для меня особенно много.
Через несколько минут Олена сказала, что ей пора укладывать дочь.
У двери она остановилась.
— Максим Петрович?
— Да?
— Спасибо, что не напугали её.
Я посмотрел на рисунок.
— Она напугала меня гораздо сильнее.
Олена удивлённо повернулась.
Я улыбнулся.
— Оказалось, что я совершенно не умею разговаривать с маленькими художницами.
Она засмеялась и ушла.
А я впервые за пять лет оставил мамину коробочку не в закрытом ящике, а на столе.
На следующий день Соломия пришла ко мне с новым листом бумаги.
Она постучала в дверь так громко, что я услышал её ещё из коридора.
— Дядя Максим! Можно войти?
Я отложил документы.
— Можно.
Девочка появилась в дверях, сияя от гордости.
— Я спросила разрешения!
— Заметил.
Она подошла ближе и посмотрела на мою руку.
Разноцветные следы фломастеров я уже почти отмыл.
Но розовое сердечко на черепе всё ещё оставалось заметным.
Соломия нахмурилась.
— Вы стираете мой рисунок?
— Он постепенно смывается.
Она задумалась.
— А сердечко тоже смоется?
Я посмотрел на маленькую розовую фигурку.
— Наверное.
Лицо девочки стало печальным.
Я положил ладонь на стол.
— Но ты ведь сама сказала, что нарисовала его там, где прячется настоящее сердце.
Она кивнула.
— Ну да.
— Значит, даже если краска исчезнет, сердце останется?
Соломия несколько секунд размышляла.
Потом просияла.
— Точно!
Она придвинула стул и положила передо мной новый рисунок.
На этот раз там снова были три человека.
Но теперь большой мужчина улыбался.
— Смотрите, — сказала она. — Я исправила ещё кое-что.
Я внимательно посмотрел на рисунок.
— Что именно?
Соломия ткнула пальцем в лицо большой фигурки.
— Раньше я не знала, как вы выглядите, когда счастливый.
Я не смог сразу ответить.
Она придвинулась ближе и добавила:
— А теперь знаю.
Прошло время.
Я не стал другим человеком за один вечер.
Мои дела никуда не исчезли, характер не сделался мягким, а люди по-прежнему относились ко мне с осторожностью.
Но кое-что действительно изменилось.
Я перестал запирать дверь кабинета всякий раз, когда возвращался домой.
Иногда выходил на кухню просто выпить чаю.
Перестал считать одиночество доказательством силы.
А ещё начал узнавать Олену не только как женщину, которая работала в моём доме.
Мы разговаривали по вечерам.
Иногда спорили о совершенно обычных вещах.
Иногда смеялись над высказываниями Соломии.
И постепенно я понял, что всё чаще жду не тишины после тяжёлого дня, а возможности услышать два знакомых голоса.
Я не торопился.
Мамино письмо научило меня одной важной вещи: нельзя строить близость из страха снова остаться одному.
Однажды я всё-таки пригласил Олену на свидание.
Без дорогих подарков и громких обещаний.
Просто спросил, согласится ли она провести со мной вечер, когда у неё будет свободное время.
Она улыбнулась и ответила, что согласится.
А Соломия, узнав об этом, объявила, что всё произошло исключительно благодаря её рисунку.
Возможно, она была права.
Кольцо ещё долго оставалось в бархатной коробочке.
Я больше не прятал его из страха.
Просто знал, что оно должно дождаться правильного момента.
А рисунок с тремя фигурками я вставил в рамку и поставил на свой рабочий стол.
Андрей однажды посмотрел на него и усмехнулся.
— Не думал, что увижу такое в твоём кабинете.
— Что именно?
— Семейный рисунок рядом с рабочими документами.
Я пожал плечами.
— Привыкай.
Он улыбнулся.
— А ведь раньше ты грозился уволить любого, кто прикоснётся к твоим вещам.
Я взглянул на розовое сердечко, которое всё ещё помнил так ясно, будто краска не исчезла.
— Раньше я многого не понимал.
Самое удивительное заключалось в том, что Соломия никогда не считала себя героиней этой истории.
Для неё всё было очень просто.
Она увидела грустного человека.
Решила добавить ему немного цвета.
А потом предложила подарить то, чего, по её мнению, ему больше всего не хватало.
Семью.
Однажды вечером она снова забралась ко мне на колени и спросила:
— Дядя Максим, а ваше сердце больше не прячется?
Я посмотрел на неё, потом на Олену, которая сидела рядом с чашкой чая.
— Думаю, уже нет.
Соломия удовлетворённо кивнула.
— Вот и хорошо. А то ему там, наверное, было тесно.
Олена рассмеялась.
Я обнял девочку и впервые за долгое время почувствовал, что больше не хочу никуда уходить из этой комнаты.
Раньше мне казалось, что самые сильные люди — те, кого невозможно ранить.
Теперь я понимал: иногда куда больше смелости требуется, чтобы позволить кому-нибудь подойти достаточно близко.
И всё началось с пятилетней девочки, которая не побоялась раскрасить мои страшные татуировки.
Один фиолетовый дракон.
Один волк с розовыми ушами.
Один маленький рисунок семьи.
И розовое сердечко, нарисованное прямо поверх черепа.
Краска со временем исчезла.
Но то, что Соломия сумела во мне разбудить, осталось.
И если бы кто-нибудь спросил меня, кто оказался самым бесстрашным человеком из всех, кого я когда-либо встречал, я бы даже не задумался.
Не мои шестеро бойцов.
Не мужчины, с которыми приходилось вести тяжёлые переговоры.
И уж точно не я сам.
Это была маленькая девочка с золотистыми кудрями, которая однажды посмотрела на меня и сказала:
— Не прячьте своё сердце, дядя Максим. Оно у вас хорошее.
