Итан отступил от Виктории так, словно пространство между ними внезапно стало опасным.
— Ты помешала Оливии связаться с нами?
Виктория покачала головой: «Не так, как ты думаешь».
— Тогда объясни.
Люси положила фотографию между ними.
Виктория наконец призналась, что Оливия написала Итану после того, как забрала деньги. Она также попросила Викторию вернуть фотографию Люси, если Итан откажется её слушать.
Но Итан никогда не отказывался.
Он просто ничего не знал.
Виктория перехватила эту попытку до того, как письмо дошло до него.
Голос Итана звучал едва громче шепота: «Ты позволила мне поверить, что она мертва».
— Я позволила тебе поверить в то, во что уже верили все остальные.
— Это не ответ.
Виктория посмотрела на Люси.
— Я думала, Оливия вернётся и разрушит те жалкие остатки стабильности, которые у тебя оставались. Я думала, что если дам ей время, она снова изменит своё решение.
Люси уставилась на надпись «Для Люси» на фотографии.
— И ты решила всё за нас.
Виктория не стала этого отрицать.
Затем Люси заметила кое-что, чего не увидела раньше.
Рядом с подписью Оливии на аннулированном чеке была короткая рукописная пометка.
Это была не банковская отметка.
Это было послание.
Люси прочитала его вслух.
«Последний платёж. После этого передай Итану моё письмо».
Итан посмотрел на Викторию.
— Какое письмо?
Виктория закрыла глаза.
Когда она открыла их, она потянулась к свадебному столу — но Итан остановил её.
— Ничего не трогай. Просто скажи мне, где оно.
Ответ Виктории снова изменил суть вопроса.
— У меня его больше нет.
У Люси всё сжалось внутри.
— Тогда у кого оно?
Виктория посмотрела на неё.
— У Оливии.
В течение нескольких секунд Люси не могла уложить эти слова в голове.
Фотография уже заставила её принять одну немыслимую вещь: её мать выжила и жила дальше после того момента, когда семья решила, что её больше нет.
Теперь Виктория просила её принять кое-что ещё более масштабное.
— Ты хочешь сказать, что она жива прямо сейчас?
— Я хочу сказать, что не знаю.
Гнев Люси обострился.
— Ты только что сказала, что письмо у неё.
— Я сказала, что у меня его больше нет, потому что я вернула его ей.
— Когда?
Виктория посмотрела вниз на чек.
— Годы назад.
Итан упёрся обеими руками в стол.
— Начни с самого начала.
Виктория посмотрела в сторону рядов с гостями.
— Это не то, что Люси должна слышать вот так.
Люси едва не усмехнулась.
Девять лет взрослые решали, что она должна слышать.
Они решали, когда ей следует перестать задавать вопросы, когда принять объяснения, когда убрать старые фотографии и когда быть благодарной за то, что жизнь движется дальше.
С неё было достаточно. Она больше не позволит никому решать за себя.
— Я остаюсь.
Итан посмотрел на дочь.
Затем кивнул.
— Люси остаётся.
Это было первое решение за весь день, которое не имело никакого отношения к свадьбе.
Виктория села.
Итан продолжал стоять.
Люси пододвинула стул ближе, но не села. Она держала фотографию в руке, прижав большой палец к потёртому уголку, где лицо Оливии слегка выцвело от времени.
Виктория начала с той части, которую Итан уже знал.
Девять лет назад брак Итана и Оливии трещал по швам.
Были ссоры и долгие периоды, когда Оливия уходила из дома просто для того, чтобы избежать очередного скандала.
Затем последовало исчезновение.
Семья ждала ответа, который так и не пришёл.
Недели превращались в месяцы.
В конце концов надежда переросла во что-то, чему сложно было подобрать название.
Итан перестал ждать звонка.
Люси была настолько мала, что взрослые понижали голос, когда она входила в комнату.
Со временем изменились и слова.
Люди перестали говорить «пропала».
Они начали говорить об Оливии в прошедшем времени.
Виктория вошла в жизнь Итана позже.
Не как спасительница.
Не как человек, который мгновенно заменил Оливию.
Она просто оказалась рядом.
Она приносила продукты, когда Итан забывал о них.
Она забирала Люси, когда Итан застревал на работе.
Она сидела за кухонным столом, когда Люси спрашивала, почему у других детей мамы приходят на школьные мероприятия, а у неё — нет.
Именно эта история делала фотографию такой болезненной.
Виктория не была посторонним человеком, наблюдавшим за горем семьи со стороны.
Она проживала это горе вместе с ними.
Она смотрела, как оно становится нормой.
И она знала часть правды.
— Я увидела Оливию случайно, — сказала Виктория.
Итан прищурился.
— Где?
— В той закусочной с фотографии.
Люси посмотрела вниз.
Снимок внезапно перестал казаться просто уликой и стал казаться реальным моментом прошлого.
Её мать сидела в этой кабинке.
Она касалась этого стола.
Кто-то стоял достаточно близко, чтобы сфотографировать её.
— Она узнала меня, — продолжила Виктория. — Она знала, что я знаю тебя.
— Что она сказала?
— Сначала она спросила о Люси.
Пальцы Люси сжались.
Не об Итане.
О ней.
— Что ты ей ответила?
— Что с тобой всё в порядке.
— Со мной не всё было в порядке.
— Я знаю.
— Нет. Ты не знаешь.
Виктория приняла это без возражений.
Она сказала, что Оливия боялась возвращаться, потому что с каждым прошедшим месяцем её уход становился всё более необъяснимым.
Сначала Оливия верила, что ей нужна дистанция.
Затем она поверила, что Итан никогда её не простит.
А потом убедила себя в том, что Люси будет её ненавидеть.
Виктория утверждала, что пыталась убедить её связаться с Итаном напрямую.
Люси не поверила в эту часть.
Итан тоже.
— Тогда объясни чек, — сказал он.
Виктория замешкалась.
Эта запинка имела значение.
Этот платёж не давал Люси покоя с самого момента, как она его нашла, потому что каждое объяснение менялось в зависимости от того, кем должна была быть Виктория.
Если Виктория помогала Оливии, зачем было это скрывать?
Если она покупала молчание Оливии, зачем хранить чек?
Если Оливия хотела исчезнуть, зачем писать «Для Люси» на фотографии?
Виктория наконец ответила.
— Оливии нужны были деньги.
— На что? — спросил Итан.
— Она мне не сказала.
— И ты просто дала их ей?
— В первый раз — да.
Итан мгновенно уловил эту фразу.
— В первый раз.
Плечи Виктории напряглись.
— Были и другие платежи.
Люси почувствовала холодную тяжесть в груди.
— Сколько?
— Три.
Аннулированный чек в руке Люси был последним.
И это имело ключевое значение из-за пометки.
«Последний платёж. После этого передай Итану моё письмо».
Люси снова перечитала предложение.
Эти слова не были похожи на слова человека, согласившегося исчезнуть навсегда.
Они звучали как слова человека, завершающего определённую договорённость.
— Каковой была эта договорённость? — спросила Люси.
Виктория погладила большим пальцем свой безымянный палец без кольца.
— Деньги давали ей время.
— Это не договорённость.
Виктория посмотрела на Итана.
— Я пообещала Оливии, что не скажу тебе, что нашла её, пока она сама не будет готова объяснить, почему ушла.
Лицо Итана ожесточилось.
— Ты не имела права давать такое обещание.
— Я знаю.
— Нет, Виктория. Ты знала это ещё тогда.
Виктория отвела взгляд.
Эту разницу прочувствовать было болезненнее, чем всё, что Итан мог бы выкрикнуть.
Она не просто приняла одно паническое решение, о котором пожалела потом.
Она поддерживала эту ложь годами.
Три платежа означали три возможности остановиться.
Фотография означала, что Оливия просила передать что-то Люси.
Письмо означало, что в итоге она выбрала контакт.
И между обеими сторонами всё это время стояла Виктория.
Люси наконец села.
Она положила фотографию рядом с чеком и выровняла их края.
Два предмета.
Две даты.
Один человек, связывающий их.
Виктория.
— Когда мама написала письмо, что в нём было?
— Я прочитала его не полностью.
Итан долго смотрел на неё.
— Не полностью?
Виктория вздохнула.
— Я вскрыла его.
Люси уставилась на неё.
Виктория сразу попыталась объясниться.
Она сказала, что ей нужно было знать, планирует ли Оливия вернуться без предупреждения.
Она сказала, что Люси наконец-то стало лучше.
Она сказала, что Итан перестал проводить вечера в поисках слухов и звонках людям, которые никогда не перезванивали.
Она сказала, что в доме наконец установился порядок, который больше не вращался вокруг ожидания.
Кое-что из этого было правдой.
Именно это мешало свести поступок Виктории к простой жестокости.
Она видела, как страдали Итан и Люси.
Но она также решила, что их исцеление даёт ей право распоряжаться правдой.
— Что было в письме? — снова спросил Итан.
Голос Виктории стал тише.
— Оливия извинялась.
Люси опустила глаза.
— Она сказала, что у неё нет оправданий своему уходу. Она сказала, что поймёт, если ты никогда её не простишь.
Итан молчал.
— Она попросила об одной вещи.
Люси уже знала, о чём.
— Обо мне.
Виктория кивнула.
— Она хотела, чтобы ты knew: она тебя не забыла.
Люси перевернула фотографию.
Для Люси.
Два обычных слова.
Девять лет Люси воспринимала бы такую фотографию как подарок.
Теперь это больше походило на попытку перешагнуть через стену, о существовании которой она даже не подозревала.
— Что ты сделала с письмом?
— Я оставила его у себя.
— На сколько?
— На несколько месяцев.
Челюсть Итана сжалась.
— А потом?
— Я вернулась к Оливии.
Люси резко подняла взгляд.
Виктория сказала, что взяла письмо с собой.
К тому моменту она ожидала, что Оливия потребует отдать его Итану.
Вместо этого Оливия задала один вопрос.
Смог ли Итан жить дальше?
Виктория ответила «да».
Формально это было правдой.
Итан действительно начал восстанавливать свою жизнь.
Но Виктория утаила один важный факт.
Она не сказала Оливии, что Итан всё ещё хранит фотографию Оливии в кухонном столе.
Она не сказала ей, что Люси всё ещё задаёт вопросы.
И она не сказала ей, что Итан так и не получил письмо.
— Я сказала ей, что если отдать письмо сейчас, это снова расковыряет все раны, — призналась Виктория.
Итан уставился на неё.
— И Оливия тебе поверила?
— Сначала.
Люси услышала это уточнение.
— Сначала.
Виктория кивнула.
Оливия попросила вернуть письмо.
Виктория отдала его ей.
Вот почему она могла честно сказать, что в последний раз письмо было у Оливии.
Но во время той встречи произошло кое-что ещё.
Оливия попросила Викторию сделать выбор.
Либо Виктория сама расскажет Итану правду, либо это сделает Оливия.
Виктория попросила одну неделю.
Оливия согласилась.
Итан посмотрел на женщину, на которой собирался жениться.
— Что произошло после той недели?
— Я вернулась.
— И?
— Её не было.
Гнев Люси пошатнулся, уступив место замешательству.
— Куда она ушла?
— Я не знаю.
— Ты ждёшь, что мы в это поверим?
— Я вернулась в закусочную. Её там не было. Я попробовала позвонить по номеру, который она мне дала. Он был отключён.
Итан покачал головой.
— Ты могла сказать мне тогда.
— Да.
— Ты могла сказать мне на следующий день.
— Да.
— В следующем месяце.
— Да.
— В любой год с тех пор.
Глаза Виктории наполнились слезами, но Итан не смягчился.
— Да.
Это был ответ, которого он ждал.
Не оправдание.
Не очередное описание того, насколько всё было сложно.
Простое признание того, что эта тайна уже давно перестала принадлежать Оливии.
Виктория сама решила хранить её.
Люси встала и отошла на несколько шагов.
Свадебные украшения внезапно показались абсурдными.
Цветы были расставлены.
Стулья стояли идеальными рядами.
Угощения ждали своего часа.
Люди нарядились для будущего, которое ещё меньше часа назад казалось незыблемым.
Люси подумала о том, сколько судеб зависит от информации, которую кто-то другой решил вам не сообщать.
Позади неё Итан задал вопрос, который Люси задать не смогла.
— Почему?
Виктория не стала делать вид, что не понимает.
— Почему я не рассказала тебе после того, как Оливия снова исчезла?
Виктория посмотрела на него.
— Потому что к тому времени я уже любила тебя.
Выражение лица Итана почти не изменилось.
Виктория продолжила.
Она убедила себя, что если расскажет ему, это лишь снова бросит его в те же самые годы поисков.
Она верила, что Оливия сделала свой выбор дважды.
Сначала — когда ушла.
Затем — когда исчезла, потребовав письмо обратно.
И под всеми этими объяснениями кролась причина, которую Виктория избегала называть.
Она боялась, что Итан выберет Оливию.
Люси повернулась.
— Вот оно что.
Виктория посмотрела на неё.
— Ты не защищала нас.
— Я думала, что защищаю.
— Ты защищала своё место в нашем доме.
Виктория открыла рот.
И замолчала.
Потому что на это обвинение нельзя было ответить чеком.
На него нельзя было ответить фотографией.
На него можно было ответить только тем, что Виктория сделала после того, как Оливия исчезла во второй раз.
Она ничего не сказала.
Итан подошёл к передней части зала.
Он посмотрел на место, где они с Викторией должны были стоять.
Затем он снял маленький свадебный цветок с лацкана пиджака и положил его на стол.
— Мы не поженимся сегодня.
Виктория закрыла глаза.
Никто не аплодировал.
Люси была благодарна за это.
Не было ничего триумфального в том, чтобы смотреть, как рушатся девять лет доверия.
Виктория один раз кивнула.
— Я понимаю.
— Нет, — сказал Итан. — Я не думаю, что кто-то из нас пока что-то понимает.
Он взял фотографию.
— Я годами верил, что у Оливии больше не было выбора.
Затем он взял аннулированный чек.
— Теперь я знаю, что он у неё был.
Наконец он посмотрел на Люси.
— И у нас он тоже есть.
Люси ожидала облегчения.
Вместо этого она почувствовала страх.
Остановить свадьбу было легко по сравнению с тем, что предстояло дальше.
Потому что фотография и чек ответили на один вопрос.
Оливия выжила.
Виктория знала об этом.
Но улики не давали ответа на вопрос, жива ли Оливия сейчас.
Они не объясняли, куда она ушла после того, как забрала письмо.
И они не говорили Люси, пыталась ли её мать снова связаться с ней.
Итан, казалось, понял то же самое.
— Мы не гоняемся за слухами, — сказал он Люси. — Мы не строим новую историю только потому, что старая оказалась ложью.
Люси кивнула.
— Мы опираемся только на то, что у нас реально есть.
Виктория посмотрела на них.
— У вас есть кое-что ещё.
Люси повернулась.
Виктория указала на фотографию.
— Почерк.
— «Для Люси»?
— Нет. Дата.
Люси снова осмотрела снимок.
Она думала, что и дата, и слова под ней были написаны Оливией.
Виктория сказала ей, что это не так.
Дата была добавлена позже человеком, который сделал фотографию.
Пульс Люси участился.
— Кто её сделал?
Виктория замешкалась.
Итан мгновенно уловил эту запинку.
— Ты знаешь.
— Да.
— Кто?
Виктория назвала им имя, которое Люси уже слышала раньше.
Не незнакомец.
Не какой-то таинственный человек из ниоткуда.
Это был кое-кто, кого Оливия знала ещё до своего исчезновения, — тот, кого Итан также помнил из их прошлой жизни.
Важность заключалась не в том, что этот человек мог каким-то чудесным образом сказать им, где Оливия находится сейчас.
А в том, что Виктория никогда не была единственной связью между прошлой и новой жизнью Оливии.
Люси снова уставилась на дату.
Впервые она заметила, что чернила, использованные для даты, были темнее чернил в послании Оливии.
Два почерка.
Два момента.
Два человека, которые знали, что она жива.
Итан сел рядом с Люси.
— Мы поговорим с этим человеком вместе.
Люси кивнула.
Виктория стояла в нескольких шагах.
— А как же я?
Итан посмотрел на неё.
— Ты расскажешь нам всё, что помнишь, прежде чем уйдешь.
Виктория вздрогнула.
Это не было драматично.
Это было хуже.
Годами она была частью каждого важного разговора в этой семье.
Теперь Итан очертил границу вокруг правды.
Следующий час Виктория отвечала на вопросы.
Некоторые ответы выставляли её в ещё более худшем свете.
Некоторые выставляли в худшем свете Оливию.
И это тоже имело значение.
Оливия приняла деньги.
Оливия откладывала контакт с Итаном.
Оливия бросила Люси.
Обман Виктории не отменял этих решений.
Люси отказалась закрывать на это глаза.
Ей не нужно было превращать мать в идеальную жертву для того, чтобы хотеть знать о ней правду.
К вечеру свадебные гости разошлись.
Нетронутые украшения так и остались висеть.
Итан и Люси сидели вместе за столом, между ними лежали фотография и аннулированный чек.
Виктория ушла.
С её вещами разберутся позже.
Ни одна из практических проблем не была решена.
Телефон Итана был полон сообщений, на которые он не ответил.
Люси снова посмотрела на фотографию.
— Я думала, что если найду доказательства того, что она жива, это сделает меня счастливой.
Итан откинулся назад.
— И как?
— Нет.
— Мне тоже.
Люси посмотрела на него.
— Ты злишься на неё?
— На Оливию?
— Да.
Итан задумался, прежде чем ответить.
— Я злюсь на многих людей.
— Я тоже.
— Но гнев — это не доказательство.
Люси устало полуулыбнулась.
— Звучит как что-то, что ты твердил себе весь день.
— Так и есть.
Следующий разговор состоялся два дня спустя.
Человек, сделавший фотографию в закусочной, отчётливо помнил Оливию.
Что ещё важнее, его рассказ совпал с материальными уликами, которые уже были у Люси.
Оливия была жива на ту дату.
Она говорила о Люси.
Она сомневалась, стоит ли связываться с Итаном напрямую.
И Виктория присутствовала при этом.
Но одна деталь в рассказе противоречила словам Виктории.
Оливия не исчезла сразу после того, как забрала письмо.
Она оставалась поблизости ещё несколько дней.
Она ждала.
— Чего? — спросила Люси.
— Чтобы Виктория сдержала своё обещание.
Итан закрыл глаза.
Виктория попросила одну неделю.
Оливия дала её ей.
Когда неделя закончилась, а Итан так и не связался с ней, Оливия, судя по всему, сделала вывод.
Она решила, что Итан узнал правду и предпочёл не отвечать.
Вот она — недостающая деталь.
Виктория не просто помешала Итану узнать, что Оливия жива.
Её молчание передало Оливии ложный сигнал.
Итану казалось, что Оливия не хочет возвращаться.
Оливии казалось, что Итан не хочет её слышать.
Одно молчание создало две разные истории.
И оба человека жили внутри них.
Люси почувствовала тошноту.
— Она думала, что папа от неё отказался.
Ответ был «да».
Это не отменяло первоначального решения Оливии уйти.
Это не отменяло месяцев, которые она провела вдали, пока Виктория не нашла её.
Но это объясняло, почему её последняя попытка связаться прекратилась.
Итан встал и подошёл к окну.
Годами он верил, что отсутствие Оливии было её ответом.
Теперь он знал, что как минимум часть этого ответа была сфабрикована человеком, стоявшим между ними.
Люси ожидала, что он взорвётся.
Но он этого не сделал.
Он вернулся к столу и спросил о единственном, что имело значение.
— Оливия сказала, куда она направляется?
Точного адреса не было.
Никакого чудесного действующего номера телефона.
Только одна практическая деталь.
Оливия сказала, что уезжает, потому что больше не может ждать ответа, который, как она верила, уже был дан.
Она планировала начать всё заново в другом месте.
Вот и всё.
Плечи Люси опустились.
После всего этого они всё ещё не могли просто позвонить ей.
Правда открыла дверь.
Но она не поставила Оливию за ней.
Той ночью Виктория связалась с Итаном.
Она не просила его передумать насчёт свадьбы.
Вместо этого она призналась в кое-чём, в чём не хотела признаваться при Люси.
Она сохранила фотографию и аннулированный чек, потому что так и не смогла заставить себя уничтожить их.
Итан спросил, почему.
Виктория ответила, что внушала себе, будто это вина.
В конце концов она поняла, что это был страх.
Если бы она уничтожила эти вещи, ложь стала бы окончательной.
Если бы сохранила — какая-то часть её знала, что правда в конце концов может всплыть наружу.
Люси узнала об этом разговоре позже.
Она не простила Викторию.
Но она поняла то, чего не понимала раньше.
Виктория не провела девять лет в роли злодейки из мультфильма, спокойно наслаждаясь содеянным.
Она построила жизнь вокруг выбора, который не могла отменить, не рискуя той самой жизнью, которую этот выбор помог создать.
Это сделало предательство более человечным.
Но не сделало его меньше.
Прошли недели.
Итан не вернулся к планам на свадьбу.
Он не начал очередных отчаянных поисков, построенных на догадках.
Они с Люси взяли имевшуюся у них информацию и осторожно проверяли только те связи, которые могли подтвердить.
Были тупики.
Старые номера.
Люди, которые помнили Оливию, но ничего не слышали о ней годами.
Люси быстро поняла, что знание о том, что кто-то когда-то выжил, не гарантирует его поисков сейчас.
Она также поняла кое-что более тяжёлое.
Финала, которого она хотела, могло не существовать.
Оливия могла быть жива и не хотеть возвращаться.
Она могла построить другую жизнь.
Она могла верить, что Итан и Люси отвергли её.
Или за те годы, о которых никто не мог дать отчёта, могло произойти что угодно.
Люси не могла это контролировать.
Она могла контролировать только то, что произойдёт, если Оливия когда-нибудь оглянется назад.
Поэтому Люси написала письмо.
Она не написала, что всё прощено.
Это было не так.
Она не написала, что Итан хочет вернуть свой старый брак.
Он сам не знал, чего хочет.
Она написала правду.
«Папа так и не получил твоё письмо.
Я так и не получила фотографию.
Я не знала, что ты пыталась.
Если ты жива и когда-нибудь захочешь ответить, на этот раз твой выбор дойдёт до меня».
Итан прочитал его перед тем, как Люси отправила копии через тех немногих реальных знакомых, с которыми им удалось восстановить связь.
Он остановился на последней строчке.
«На этот раз твой выбор дойдёт до меня».
Люси кивнула.
— Это та часть, которую Виктория у нас отняла.
Итан вернул письмо.
— Тогда отправляй.
Спустя месяцы в дверь всё ещё не было драматичного стука.
Не было идеального воссоединения.
Не было мгновенного исцеления.
Вместо этого пришло кое-что поменьше.
Ответ.
Он пришёл через одного из знакомых, с кем они связывались.
Оливия была жива.
Она получила письмо Люси.
И она была не готова вернуться домой.
Люси заплакала, когда услышала это.
Не потому, что это был ответ, которого она хотела.
А потому, что впервые за девять лет ответ действительно принадлежал Оливии.
Итан сел рядом с ней.
Ответ Оливии не оправдывал уход.
Он не стирал обман Виктории.
Он не возвращал девять потерянных лет.
Но он положил конец той ложной определенности, которая контролировала жизни всех троих.
Оливия попросила время.
Люси дала ей его.
Не потому, что Виктория когда-то решила, что ожидания — это лучшее.
Не потому, что Итан сказал ей, как должна поступить дочь.
Потому что Люси выбрала это сама.
В конце концов Виктория забрала последние свои вещи.
Итан встретил её у двери.
Их разговор был коротким.
Она снова извинилась.
Итан сказал ей, что верит в её сожаление о содеянном.
Он также сказал ей, что сожаление не восстанавливает доверие.
И то, и другое могло быть правдой.
Он не стал её унижать.
Он не позвал её обратно.
Граница осталась.
Позже в тот же вечер Люси нашла старую фотографию на кухонном столе.
Месяцами она была уликой.
Она носила её в защитном чехле.
Она сфотографировала её с обеих сторон.
Она изучала дату, почерк, выцветшую кабинку в закусочной и каждую видимую деталь так, словно снимок мог ответить на вопросы по команде.
Теперь она достала её.
Итан наблюдал за ней от кухонной стойки.
— Что ты делаешь?
Люси opened старый семейный альбом.
На одной из страниц было пустое место.
Она задвинула фотографию из закусочной под прозрачную плёнку.
Итан выглядел удивлённым.
— Ты уверена?
Люси кивнула.
Фотографии больше не нужно было доказывать, что Оливия существовала после того, как все решили, что её нет.
Ей больше не место было в стопке улик рядом с аннулированным чеком.
Это была просто фотография матери Люси в сложный, болезненный период её жизни.
На обороте были два слова.
Для Люси.
Девять лет Люси не получала их.
Теперь получила.
И на этот раз никто другой не мог решать, что они означают.
