На следующее утро после того, как жестяная миска упала на пол, Эбигейл задала Коулу вопрос, который не давал ей спать всю ночь:
— А если мама придёт за мной?
Горец сидел у стола и чинил ремень на старой сумке. Он отложил иглу. Ему хотелось ответить, что никто и никогда больше не причинит девочке боли. Но он слишком хорошо знал цену обещаниям, которые человек не в силах сдержать.
— Тогда мы не будем разговаривать с ней одни, — сказал он. — И прежде чем кто-нибудь решит, где тебе жить, тебя выслушают. Я об этом позабочусь.
— Она скажет, что я плохая.
— Я видел, как она обращалась с тобой. То, что она скажет, не изменит увиденного.
Эбигейл осторожно потрогала ткань, которую он положил возле неё. Чистая, мягкая, без запаха щёлочного мыла. Девочка обмотала ею разбитые костяшки, стараясь не смотреть мужчине в глаза. Даже согласиться на помощь казалось опасным: раньше за каждый кусок хлеба или сухую одежду с неё требовали плату работой.
Коул подвинул к ней тарелку с овсяной кашей. Она съела половину и остановилась, ожидая приказа убрать стол. Он спокойно доел свой завтрак, вынес пустые вёдра и вернулся только после того, как она сама спросила, можно ли ей помочь.
— Можешь налить воды в кувшин, если хочешь. А можешь сидеть у огня. Оба ответа правильные.
Эбигейл не знала, что ответить: прежде взрослые не предлагали ей выбора.
В тот день Коул не повёл её в лес и не оставил одну надолго. Он показал ей, где хранятся хлеб, сухие яблоки и тёплые одеяла, затем открыл дверь хижины и указал на узкую тропинку к дому миссис Белл, вдовы, жившей ниже по склону.
— Если меня нет, а тебе страшно или нужна помощь, ступай к ней. Она знает меня давно. И я завтра попрошу её прийти, если ты согласна.
Девочка кивнула, но ночью всё равно спрятала под подушку единственную вещь, принесённую от матери, — выцветший платок. Она ненавидела его запах, похожий на сырость постоялого двора, и всё же боялась выбросить: других доказательств её прежней жизни не осталось.
На третий день пришла миссис Белл. Невысокая женщина с седыми волосами принесла тёплый хлеб и маленький пузырёк мази. Она не принялась обнимать Эбигейл и не стала расспрашивать о побоях. Сначала села у очага, рассказала, как по дороге у неё убежала курица, и только потом спросила, позволят ли ей взглянуть на руки девочки.
Эбигейл молча протянула ладони. На запястьях ещё виднелись следы старых ушибов, пальцы были испещрены трещинами, а на плече темнел синяк от мокрой стиральной доски. Миссис Белл осторожно обработала повреждённую кожу и спросила, болит ли где-нибудь ещё. Девочка отрицательно покачала головой, хотя горло сжалось от желания рассказать всё.
Перед уходом миссис Белл оставила чистую сорочку и сказала, что примерить её можно когда угодно.
На крыльце Эбигейл услышала, как вдова спросила Коула:
— Марта может потребовать вернуть дочь. Ты понимаешь?
— Поэтому я и позвал тебя. Одного моего слова мало.
— И три монеты ничего не решают, — добавил Коул. — Я заплатил, чтобы она ушла, а не чтобы владеть ею.
После этих слов Эбигейл впервые осмелилась снять платок с подушки и положить его у двери. Но выбросить по-прежнему не смогла.
Прошло ещё четыре дня. Эбигейл всё ещё просыпалась до рассвета и пыталась подметать пол. Коул напоминал, что завтрак важнее уборки. Выходя за дровами, он оставлял дверь незапертой, а возвращаясь — стучал.
Однажды Эбигейл заметила на полке старую книгу с рисунками птиц. Она долго водила пальцем по незнакомым словам, пока Коул не спросил, умеет ли она читать. Оказалось, когда-то конюх в постоялом дворе научил её буквам, но мать запретила тратить время на книги. Вечером мужчина прочёл ей две страницы. На следующий она сама попросила третью.
Именно тогда в хижину постучали так резко, что Эбигейл выронила книгу.
За дверью стояла Марта с шерифом Харланом. На матери красовалась новая шляпка. Взгляд оставался прежним: она уже искала, к чему придраться.
— Вот она! — закричала женщина, увидев дочь за плечом Коула. — Я пришла забрать своего ребёнка. Этот человек увёл её, пока я была не в себе!
У Эбигейл задрожали колени. Коул не закрыл её собой и не потянул за руку. Он лишь отошёл на полшага, чтобы шериф мог видеть девочку.
— Она ушла при вас, Марта, — произнёс он. — И вы взяли деньги.
— Ты сам признаёшь, что купил её! — победно вскрикнула мать.
Шериф нахмурился.
— Дети не продаются, Коул. Неважно, сколько ты отдал. У женщины есть родительские права, а у тебя пока нет никаких бумаг.
— Знаю, — ответил горец. — Поэтому я и собирался прийти к вам. Но сначала посмотрите на её руки.
Марта шагнула к девочке.
— Эбигейл, иди сюда. Хватит притворяться!
Эбигейл сделала шаг вперёд и остановилась. Взглянула на Коула, а тот не стал приказывать ей подчиняться.
— Мне здесь хорошо, — прошептала она.
— Разумеется, хорошо! — Марта всплеснула руками. — Он тебя кормит и позволяет лениться. Но ты моя дочь, и я знаю, что для тебя лучше.
— Мы не станем решать это у порога, — сказал шериф наконец. — Завтра утром все явитесь в город. Я попрошу судью разобраться. А сегодня девочка останется здесь. Я поговорю с миссис Белл и попрошу её сопровождать вас завтра.
Марта побледнела от злости. Уходя, она наклонилась к дочери и шепнула:
— Скажешь хоть слово против меня — отправят туда, где тебя будут бить ещё сильнее.
После её ухода девочка не могла есть. Коул сел у очага и не торопил её.
— Мне придётся вернуться? — наконец спросила она.
— Я не знаю, что решит судья, — честно ответил Коул. — Но миссис Белл готова принять тебя, если нельзя будет оставаться со мной. Мы не оставим тебя без помощи.
— Почему ты стараешься? Я ведь даже не умею ничего полезного. Мне всегда так говорили.
— У меня была младшая сестра Нелли, — произнёс он. — Отец пугал её, а я молчал. Потом ушёл из дома, оставив её там. Позже тётя забрала её к себе, но своё молчание я так и не простил.
— Когда увидел тебя у корыта, понял, что снова могу пройти мимо. Но не смог.
— Значит, ты помог из-за неё?
— Ты напомнила мне о ней. А помог я потому, что тебе нужна была помощь. Этого достаточно.
Наутро миссис Белл принесла перешитое синее платье. Эбигейл боялась брать подарок, но вдова предложила выбирать между ним и прежней одеждой.
— Возьми оба. Решать тебе.
Эбигейл выбрала синее. Перед выходом Коул протянул ей книгу о птицах.
— Можешь взять с собой.
— Зачем? — удивилась девочка.
— Чтобы было за что держаться, пока взрослые спорят.
У дверей небольшой комнаты, где собирался судья, стоял конюх Сэм, тот самый, который когда-то учил её буквам. Он снял кепку и неловко переминался с ноги на ногу.
— Я видел, как Марта била тебя, — признался он тихо. — Не один раз. Хотел вмешаться, да боялся потерять место. Миссис Белл нашла меня вчера. Я сказал ей, что приду.
Эбигейл одновременно обрадовалась и рассердилась. Он всё видел. Почему не вмешался раньше?
Внутри судья выслушал Марту первой. Она говорила уверенно, называла дочь неблагодарной, а себя — несчастной женщиной, которую обманули. По её словам, Коул подстерёг девочку у двора, пообещал богатство и увёл. О трёх золотых монетах Марта упомянула лишь тогда, когда шериф спросил о них прямо.
— Мне их сунули в руки! — воскликнула она. — Я не понимала, что делаю!
— Однако вы пересчитали деньги и велели дочери собрать вещи, — напомнил Коул.
— Потому что он меня запугал!
Судья остановил спор и попросил говорить по очереди.
— Коул, вы живёте один. Как собираетесь обеспечить ребёнку уход, учёбу и общение с другими детьми? И почему не обратились за помощью сразу, вместо того чтобы предлагать деньги?
Горец не стал искать красивых оправданий.
— Я поступил поспешно. Увидел, как её ударили, и понял, что Марта не отпустит дочь просто так. Я не считал, что покупаю ребёнка. Но понимаю, как это выглядит. Что до будущего — я готов переселиться ближе к школе, а миссис Белл обещала помогать. Если суд сочтёт, что Эбигейл должна жить у неё, я приму это. Только не возвращайте её туда, где её бьют.
Затем заговорила миссис Белл. Она описала состояние рук девочки, свежие и зажившие ушибы, страх перед обычными звуками. Она не гадала, кто нанёс каждый удар: рассказала только увиденное.
Потом встал Сэм. Его голос дрожал. Он признал, что слышал угрозы Марты, видел, как она заставляла дочь работать даже с больными руками, и однажды забрал из-под стирального корыта сломанную доску, чтобы женщина не ударила девочку снова. Он не спас Эбигейл тогда. Зато теперь отказался молчать.
— Почему вы прежде не сообщили об этом? — спросил судья.
— Струсил, — ответил конюх. — И это правда.
Наконец судья обратился к Эбигейл. Она сидела на стуле, не доставая ногами до пола, и так крепко держала книгу, что угол обложки загнулся.
— Тебя никто не заставит сейчас отвечать ради того, чтобы угодить взрослым, — сказал он. — Но я хочу понять, где ты чувствуешь себя в безопасности и почему.
Марта уставилась на неё. В этом взгляде Эбигейл узнала все вечера, когда наказание начиналось после ухода гостей. Она уже открыла рот, чтобы сказать привычное: мать добрая, я сама виновата. Но почувствовала, как под пальцами шуршит книга. Вспомнила миску, которая упала, и человека, который не поднял на неё руку.
— Я боюсь возвращаться, — сказала она так тихо, что шериф наклонился вперёд. — Мама била меня не потому, что я плохо стирала. Иногда я делала всё правильно, а она всё равно сердилась. Я думала, если никогда не стану плакать, она остановится. Но не остановилась.
— Лживая дрянь! — выкрикнула Марта.
Шериф немедленно встал между ней и дочерью. Судья потребовал тишины. Эбигейл вздрогнула, но продолжила:
— Коул не просит меня работать за еду. Он говорит, что я могу говорить нет. Я хочу учиться читать. И я не хочу, чтобы меня снова били.
Марта снова попыталась заговорить, но девочке никто не велел извиняться.
Судья не объявил, будто три монеты сделали Коула отцом. Напротив, он прямо сказал, что никакие деньги не дают права владеть ребёнком и не отменяют ответственности взрослых. На время разбирательства он распорядился оставить Эбигейл под защитой миссис Белл. Марте запретили забирать дочь самовольно; дальнейшее решение зависело от проверки обстоятельств и условий жизни девочки.
Эбигейл услышала лишь первое: жить придётся не у Коула. Она заплакала, испугавшись новой разлуки.
— Мой дом ниже по склону, помнишь? — сказала вдова. — У тебя будет своя кровать. Коул сможет приходить. И никто не станет брать с тебя плату за ужин.
— А если я захочу увидеть его завтра?
— Спросим сейчас, — предложила вдова.
— Приду после обеда, если захочешь, — сразу сказал Коул.
Так Эбигейл впервые пережила разлуку, которая не была наказанием. У миссис Белл ей выделили комнату с лоскутным одеялом. Девочка боялась, что горец забудет обещание. Но на следующий день после обеда он действительно пришёл с двумя яблоками и книгой.
Недели складывались в месяцы. Эбигейл начала ходить в маленькую школу. Поначалу прятала руки под столом и вздрагивала от громких голосов. Потом научилась просить карандаш, говорить, что не поняла задание, и смеяться, не оглядываясь на дверь. Коул приходил, помогал читать и ни разу не требовал называть его отцом.
Марта ещё пыталась вернуть себе власть. Однажды она пришла к миссис Белл с узелком одежды и объявила, что простит дочь, если та признает, будто преувеличила побои. Эбигейл услышала её за занавеской. Вдова не впустила гостью, а вызвала шерифа, как было условлено. Марта говорила о неблагодарности, но даже не спросила, здорова ли дочь.
После этого Эбигейл долго сидела на крыльце с выцветшим платком в руках. Коул сел рядом.
— Может, она и правда скучает по мне? — спросила Эбигейл.
— Может быть, — ответил он. — Но скучать по человеку и заботиться о его безопасности — не одно и то же. Ты не обязана возвращаться туда, где тебе страшно, только потому, что кто-то говорит о любви.
— А ты скучал бы, если бы я ушла?
— Очень. Но если бы ты решила жить там, где тебе лучше, я всё равно желал бы тебе хорошей жизни.
Когда проверка закончилась, судья снова встретился с Эбигейл и взрослыми, готовыми о ней заботиться. Было решено, что возвращение к Марте небезопасно. Миссис Белл согласилась оставаться рядом и помогать с учёбой и бытом, а Коул представил устроенное им жильё ближе к поселению и подтвердил готовность заботиться о девочке. После дополнительных встреч и проверки ему разрешили стать её законным опекуном. Это решение не было наградой за три монеты: оно стало результатом того, что взрослые наконец поставили безопасность ребёнка выше своих споров.
Коул привёл её к небольшому бревенчатому дому на краю поляны. Дверь он перенёс из старой горной хижины. Рядом находились школа, дом миссис Белл и зимняя дорога до города.
— Я подумал, что здесь тебе будет удобнее, — сказал он. — Но хочу спросить, нравится ли тебе.
Внутри были два стула, стол, книжная полка и маленькая комната с окном. На кровати лежало синее одеяло, сшитое миссис Белл. А на кухонном гвозде висела жестяная миска, которую девочка когда-то уронила.
— Почему ты её сохранил? — спросила она.
— Потому что она хорошая. Удобная, крепкая. И падение ей не повредило.
Девочка улыбнулась, но губы задрожали. Она долго смотрела на миску, а потом вдруг заплакала — не беззвучно, как привыкла, а громко, захлёбываясь, будто все запрещённые прежде слёзы нашли дорогу наружу.
Коул не бросился её обнимать. Он присел неподалёку и спросил:
— Можно я побуду рядом?
Эбигейл кивнула. Через минуту сама протянула к нему руки. Мужчина обнял её осторожно, словно боялся причинить боль, и дождался, пока она успокоится.
— Я всё ещё иногда боюсь, — призналась она.
— Знаю. И, возможно, страх не уйдёт сразу. Но тебе больше не придётся справляться с ним одной.
Эбигейл достала выцветший платок, подержала на ладони и убрала в ящик. Теперь она могла сама решать, когда вспоминать прошлое.
Вечером миссис Белл принесла пирог. Коул поставил три тарелки, и никто не спрашивал, заслужила ли Эбигейл своё место. После ужина девочка взяла книгу о птицах и вывела на чистом листе первые слова, придуманные без подсказки.
На нём было написано: «Я дома».
Коул прочёл эти слова и положил рядом карандаш, чтобы она могла написать ещё. Ведь у Эбигейл наконец был не только безопасный дом, но и будущее, в котором её голос что-то значил.
