Во втором конверте не оказалось ни денег, ни банковских документов, ни обещаний щедрого вознаграждения.
Там лежали маленькая фотография, сложенная записка и пожелтевший листок бумаги, исписанный почерком, который я узнал бы среди тысячи других.
Почерком моей покойной жены.
У меня задрожали руки.
— Откуда это у вас? — спросил я, глядя на мужчин, стоявших на моём крыльце.
Андрей, брат молодой женщины, которой неделю назад я отдал своё зимнее пальто, осторожно шагнул ближе.
— Олена нашла эту бумажку под подкладкой, когда пришивала пуговицу. Она не стала её читать. Только заметила, что на ней написано ваше имя. Поэтому и попросила передать лично.
Я опустился на старую скамейку возле двери.
Мне было семьдесят три года. Восемь месяцев назад я похоронил Марию, женщину, с которой прожил сорок три года. После её смерти я почти перестал приглашать людей домой. Даже соседке, приносившей пироги, говорил, что прекрасно справляюсь один.
Но теперь в моих руках лежала записка, которую Мария написала несколько лет назад.
«Коля, Валентина снова заболела. Я сварила лишний суп. Не забудь отнести ей кастрюлю, прежде чем сядешь ужинать. И не ворчи, что я опять готовлю на целую улицу. Люблю тебя. Маша».
Я прочитал эти слова трижды.
Ничего необычного. Обычная хозяйственная записка. Мария постоянно оставляла такие в карманах моего пальто, возле чайника, под хлебницей.
И всё же именно эти несколько строк заставили меня заплакать впервые за много недель.
— Простите, — пробормотал я, отворачиваясь.
— Не нужно извиняться, Николай Петрович, — тихо ответил Андрей.
Второй мужчина, представившийся Виктором Сергеевичем, молча отступил на шаг, давая мне время прийти в себя.
Я развернул другую записку.
На ней аккуратным женским почерком было написано:
«Николай Петрович, я знаю, что вы не хотите брать деньги. Поэтому прошу вас принять кое-что другое. Можно нам с сыном приехать к вам в воскресенье? Я хотела бы приготовить для вас обед. Не в качестве платы за пальто. Просто потому, что вы сделали для нас то, чего давно не делал никто: увидели в нас людей, которым нужна помощь, а не проблему, от которой нужно отвернуться. Я не хочу, чтобы вы снова ужинали в одиночестве, если сами этого не хотите. Олена».
Ниже был номер телефона.
А на фотографии молодая женщина держала на руках младенца, укутанного в моё тёмное пальто. Малыш спал, прижавшись щекой к широкому воротнику.
— Она очень просила передать вам это, — сказал Андрей. — Но если вы не готовы принимать гостей, мы поймём.
Я посмотрел на освещённое окно своего дома.
За восемь месяцев после похорон я ни разу не накрывал стол больше чем на одного человека.
— В воскресенье? — переспросил я.
— Если вам удобно.
Я осторожно сложил записку Марии.
— Скажите Олене, что у меня большой чайник. И пусть ничего не покупает. Я сам приготовлю обед.
Андрей улыбнулся так широко, что его суровое лицо совершенно изменилось.
Но прежде чем уйти, он вдруг задержался.
— Николай Петрович, есть ещё кое-что. Моя сестра попросила не скрывать от вас правду, если вы захотите узнать, почему она оказалась на улице с ребёнком.
Я поднял глаза.
— Не нужно рассказывать мне то, о чём она сама не готова говорить.
— Именно это она и сказала, когда мы обсуждали вашу встречу, — ответил Андрей. — Пожалуй, теперь я понимаю, почему она так хочет с вами познакомиться.
Когда мужчины уехали, я ещё долго стоял на крыльце с пальто в руках.
Потом вошёл в дом, повесил его на привычный крючок и впервые за восемь месяцев произнёс вслух:
— Маша, кажется, в воскресенье у нас будут гости.
Тишина не ответила.
Но почему-то на этот раз она не показалась такой тяжёлой.
***
В субботу я проснулся раньше обычного.
Сначала решил просто протереть пыль. Потом вымыл окна на кухне, достал из шкафа скатерть и обнаружил, что одна ножка обеденного стола давно расшаталась.
Пока возился с отвёрткой, поймал себя на том, что насвистываю старую мелодию.
Мария всегда смеялась, когда слышала её.
«Коля, — говорила она, — ты так свистишь, словно собираешься вызвать к нам целый оркестр».
Я перестал свистеть только тогда, когда заметил это сам.
В шкафу стоял её любимый сервиз с маленькими синими цветами. Восемь месяцев я не решался доставать его. Казалось, если снова поставлю на стол её чашку, придётся окончательно признать, что сама она больше никогда за неё не сядет.
Я вынул четыре чашки.
Поставил их на стол.
Потом одну убрал обратно.
Не потому, что хотел забыть Марию. Просто понял: память о ней не обязана превращать наш дом в место, куда никто больше не может войти.
В воскресенье ровно в полдень раздался звонок.
На крыльце стояла Олена. На ней была тёплая куртка, а на руках она держала малыша в голубой шапочке. Андрей помог занести сумку с детскими вещами и большую коробку домашнего пирога.
— Я ведь просил ничего не покупать, — сказал я.
Олена смущённо улыбнулась.
— Так я и не покупала. Сама испекла.
Малыш неожиданно потянулся ко мне.
— Это Тимофей, — сказала она. — Ему пять месяцев. Он обычно побаивается незнакомых людей.
Я осторожно коснулся его маленькой ладони.
Тимофей крепко ухватил мой палец.
— Видимо, мы уже знакомы, — прошептал я.
Олена посмотрела на сына, потом на меня, и в её глазах появились слёзы.
В тот день мы впервые пообедали вместе.
Я приготовил картофель с мясом, открыл банку маринованных огурцов по рецепту Марии и поставил на стол яблочный компот.
Андрей рассказывал о своей работе, Тимофей периодически требовал внимания, Олена смеялась, когда я пытался угадать, чего хочет малыш.
Дом постепенно наполнялся звуками, которых мне мучительно не хватало.
Звоном посуды.
Человеческими голосами.
Смехом.
После обеда Андрей вышел ответить на телефонный звонок. Тимофей уснул в коляске, и мы с Оленой остались на кухне вдвоём.
Она долго смотрела на свои руки.
— Николай Петрович, я должна рассказать вам, что произошло.
— Только если сама этого хочешь.
Она кивнула.
— Хочу. Потому что вы заслуживаете знать, кому помогли.
Я покачал головой.
— Помощь не нужно заслуживать хорошей биографией, Олена.
Она несколько секунд молчала.
Затем начала говорить.
***
Её история оказалась совсем не похожей на то, что я представлял.
Олена не была бездомной в привычном смысле слова. Ещё за неделю до нашей встречи она жила в хорошей квартире, где были новая мебель, дорогая детская коляска и холодильник, всегда полный продуктов.
Но ни квартира, ни деньги ей не принадлежали.
Её гражданский муж Роман постепенно взял под контроль почти всю её жизнь.
Сначала он убеждал её оставить работу в ателье, обещая самостоятельно обеспечивать семью. Потом начал требовать отчёта о каждой покупке. Со временем даже поездка к подруге превращалась в допрос.
После рождения Тимофея стало хуже.
— Он не бил меня, — тихо сказала Олена. — И долгое время я думала, что поэтому не имею права жаловаться. Но он мог спрятать мои документы, забрать телефон, закрыть дверь и часами объяснять, что без него я никто.
Она сделала паузу.
— Однажды я попросила денег на лекарство для ребёнка. Он ответил, что сначала я должна извиниться за то, что разговаривала с братом без его разрешения.
Я почувствовал, как сжались мои кулаки.
— Почему ты не позвонила Андрею раньше?
— Пыталась.
Она посмотрела в окно.
— Несколько месяцев назад Роман убедил его, что я слишком нервничаю после рождения ребёнка и сама провоцирую ссоры. Андрей тогда сказал мне потерпеть и не разрушать семью из-за пустяков.
Из коридора донёсся звук открывающейся двери.
Андрей вернулся и услышал последние слова.
— Это правда, — произнёс он.
Он сел напротив сестры.
— Я поверил Роману, потому что знал его много лет. А когда Олена попыталась объяснить, что происходит, я сказал ей успокоиться. Даже не дослушал.
— Ты не знал всего, — тихо ответила она.
— Потому что не захотел узнать.
Я видел, как трудно ему произносить эти слова.
Олена продолжила.
За два дня до нашей встречи Роман снова устроил скандал. Он потребовал, чтобы она подписала согласие на оформление кредита, которым собирался закрыть собственные долги.
Когда Олена отказалась, он заявил, что без него она не сможет даже прокормить сына.
В ту ночь, пока Роман спал, она собрала детские вещи, взяла немного наличных и ушла.
Но денег хватило лишь на транспорт и самое необходимое. Она боялась возвращаться, не решалась звонить брату и почти сутки провела в поисках безопасного места, где могла бы переночевать с ребёнком.
К моменту нашей встречи возле супермаркета она была совершенно измучена.
— Я помню, как стояла у входа и думала, что у меня осталось только два выхода, — сказала Олена. — Вернуться к Роману или признаться Андрею, что мне нужна помощь.
Она подняла глаза.
— А потом подошли вы.
Я ничего не сказал.
— Вы не спросили, почему я оказалась там. Не сказали, что сама виновата. Не потребовали доказательств. Просто сняли пальто и повели нас в тепло.
— Любой порядочный человек поступил бы так же.
Олена грустно улыбнулась.
— Мне очень хочется в это верить. Но за последние месяцы я встретила слишком много людей, которые говорили, что помогают мне ради моего же блага, а потом объясняли, как именно я должна жить.
Она указала на спящего Тимофея.
— Когда вы ушли, я наконец позвонила Андрею. Впервые мне не было стыдно сказать, что я не справляюсь одна.
Андрей взял сестру за руку.
— Я приехал за ними в тот же вечер. Сейчас они живут у меня. Виктор Сергеевич помогает восстановить документы и разобраться с остальными вопросами. Мы уже нашли для неё небольшую квартиру неподалёку.
— И вы оба в безопасности? — спросил я.
— Сейчас да, — ответила Олена. — Но Роман продолжает звонить. Пытается убедить меня вернуться. Иногда угрожает, что заберёт сына.
Я посмотрел на её уставшее лицо.
— А чего хочешь ты сама?
Она замолчала.
Андрей тоже.
Похоже, за долгое время никто не задавал ей этот вопрос без заранее приготовленного ответа.
— Я хочу снова работать, — наконец сказала она. — Хочу сама платить за жильё. Хочу, чтобы Тимофей рос в доме, где никто не будет пугаться звука ключа в замке.
— Хорошее желание, — сказал я.
— Только работу найти непросто. Я швея. Раньше занималась ремонтом одежды, но теперь у меня нет машинки, а в ателье пока не могут предложить график, подходящий с маленьким ребёнком.
В этот момент я вспомнил о комнате в конце коридора.
Комнате, дверь которой не открывал уже восемь месяцев.
***
Мария любила шить.
Не профессионально, но настолько хорошо, что соседи постоянно приносили ей брюки, пальто и платья. Она никогда не умела отказывать, особенно пожилым людям, которым было трудно добраться до мастерской.
В маленькой комнате возле кухни стояла её швейная машинка, большой деревянный стол и шкафы с тканями.
После похорон я закрыл туда дверь.
Не мог заставить себя разобрать вещи. Даже запах ткани и коробочка с иголками казались слишком болезненным напоминанием.
Я медленно поднялся из-за стола.
— Олена, пойдём со мной.
Мы остановились перед закрытой дверью.
Ключ всё это время лежал в верхнем ящике комода.
Я достал его и долго смотрел на замочную скважину.
— Николай Петрович, — осторожно сказала Олена, — если вам тяжело, не нужно.
Но я уже повернул ключ.
В комнате пахло деревом, тканью и чем-то едва уловимым, что напоминало мне о Марии.
На столе стояла старая машинка. Рядом лежали ножницы, катушки разноцветных ниток и недошитая наволочка.
Я провёл рукой по спинке стула.
— Маша сидела здесь почти каждый вечер, — произнёс я. — Даже когда уставала, всё равно находила кому-нибудь работу. Вечно говорила, что хорошие вещи не нужно выбрасывать только потому, что у них оторвалась пуговица.
Олена подошла к машинке, но не стала её трогать.
— Очень хорошая модель, — заметила она. — Такие служат десятилетиями, если за ними ухаживать.
Я посмотрел на неё.
— А если я предложу тебе здесь работать?
Она резко повернулась.
— Что?
— Комната пустует. Машинка исправная, насколько я помню. Здесь достаточно света. Можешь приходить несколько раз в неделю, брать заказы, пока не найдёшь что-нибудь постоянное.
Олена отрицательно покачала головой.
— Николай Петрович, вы уже слишком много для нас сделали.
— Я предлагаю тебе не подарок, а возможность. И мне самому будет спокойнее, если эта комната снова станет кому-нибудь полезна.
Андрей, стоявший в дверях, нахмурился.
— Подождите. Олена только начала восстанавливаться после всего случившегося. Я не хочу, чтобы она снова оказалась от кого-то зависима.
Я повернулся к нему.
— И правильно не хочешь. Поэтому решать должна она. Не ты и не я.
Олена посмотрела на брата.
— Андрей, я понимаю, что ты беспокоишься. Но мне нужно научиться снова принимать собственные решения.
Он опустил глаза.
— Ты права.
Мы договорились не торопиться. Олена могла попробовать поработать здесь несколько недель, сохраняя возможность отказаться в любой момент. Все заработанные деньги принадлежали ей, а условия пользования комнатой мы решили записать, чтобы ни у кого не возникало ощущения неопределённого долга.
— И ещё одно, — сказал я.
— Что?
— Не нужно пытаться заменить Марию. Ты будешь заниматься здесь своим делом, а её вещи мы разберём только тогда, когда я сам буду готов.
Олена кивнула.
— Конечно.
Потом она заметила на подоконнике маленькую фотографию Марии.
Взяла её в руки и очень тихо сказала:
— Мне жаль, что я не смогла с ней познакомиться.
Я ответил не сразу.
— Думаю, вы бы понравились друг другу.
***
Следующие недели оказались совсем не такими, как я ожидал.
Олена приезжала дважды в неделю. Сначала проверила и почистила машинку, затем приняла несколько небольших заказов от знакомых Андрея.
Через некоторое время соседка Валентина принесла брюки для подшивки. Потом пришла женщина с порванной курткой. А ещё через несколько дней молодой отец попросил укоротить рукава школьной формы для сына.
Я с удивлением обнаружил, что у нашего дома снова появились посетители.
Поначалу это раздражало. Я отвык от звонков, разговоров и необходимости постоянно следить, есть ли в чайнике горячая вода.
Однажды я даже сказал Олене, что, наверное, всё-таки ошибся.
Она сразу отложила работу.
— Тогда давайте остановимся. Я не хочу нарушать ваш покой.
Я посмотрел на неё и понял, что впервые за долгое время мне предлагают уйти не из обиды, не в наказание, а из уважения к моему выбору.
— Нет, — сказал я. — Просто я привык быть один. А теперь придётся привыкать обратно.
Она засмеялась.
— Это не обязательно делать быстро.
Так мы установили простое правило: дни для работы согласовывали заранее, а по вечерам я снова оставался хозяином своей тишины.
Тимофей тоже постепенно привык ко мне. Он узнавал мой голос, радостно размахивал руками и однажды ухватил меня за усы так крепко, что Олена едва смогла освободить его пальчики.
Но самым важным изменением стало не это.
Олена постепенно переставала бояться.
Однажды во время работы её телефон зазвонил. На экране высветился незнакомый номер.
Она побледнела.
— Это может быть Роман.
Я не стал спрашивать, почему она боится, и не приказал немедленно отключить телефон.
— Хочешь, я выйду? — спросил я.
Она покачала головой.
— Нет. Останьтесь, пожалуйста.
Звонок прекратился. Через несколько секунд пришло сообщение.
Олена прочитала его и глубоко вздохнула.
— Он опять пишет, что я разрушаю семью и что без него у Тимофея нет будущего.
Я сел напротив неё.
— А что ты сама об этом думаешь?
Она долго смотрела на экран.
— Раньше я бы заплакала и начала оправдываться. Теперь думаю, что нашему сыну нужно спокойствие, а не семья любой ценой.
Она сохранила сообщение, чтобы показать специалисту, который помогал ей разбираться с угрозами и документами, после чего убрала телефон.
Никаких громких заявлений.
Никакого чудесного исчезновения всех проблем.
Просто женщина впервые за долгое время не позволила чужому сообщению управлять всем своим днём.
Мне показалось, что именно тогда в ней что-то окончательно изменилось.
***
Однажды Андрей приехал раньше обычного и попросил поговорить со мной наедине.
Он выглядел взволнованным.
— Я хотел извиниться, — сказал он.
— За что?
— Когда вы предложили Олене пользоваться комнатой, я подумал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я привык искать подвох. И чуть снова не начал решать за неё.
Он посмотрел на закрытую дверь мастерской.
— Теперь понимаю, что моя сестра не нуждалась в новом человеке, который будет командовать ею ради её же блага. Ей нужны были люди, готовые доверять ей.
Я пожал плечами.
— Мы все иногда путаем заботу с желанием всё контролировать.
— Она стала другой, — продолжил Андрей. — Вчера сама договорилась о просмотре квартиры. Сказала, что хочет снимать её на свои деньги. А потом спросила, смогу ли я два утра в неделю помогать с Тимофеем, чтобы она могла работать.
— И что ты ответил?
Андрей улыбнулся.
— Сказал, что научусь менять подгузники лучше любого профессионала.
Мы оба рассмеялись.
А потом он неожиданно спросил:
— Вам не страшно снова привыкнуть к людям, которые однажды могут уйти?
Этот вопрос застал меня врасплох.
Я посмотрел на фотографию Марии на стене.
— Страшно, Андрей. Конечно, страшно. Но я уже восемь месяцев живу так, словно потеря одного человека означает, что нельзя любить никого другого.
Я помолчал.
— Маша бы за такую глупость меня отругала.
***
К началу весны Олена действительно переехала в небольшую квартиру неподалёку.
Она продолжала работать в моей мастерской, но уже обсуждала с владельцем местного ателье возможность постоянного сотрудничества.
С Романом оставались нерешённые вопросы. Их нужно было урегулировать с помощью специалистов, и никто не притворялся, будто вся прежняя жизнь Олены исчезла одним движением руки.
Но теперь у неё были собственные документы, заработок, безопасное место для жизни и люди, к которым можно обратиться, не боясь обвинений.
В одну из пятниц она пришла ко мне с небольшой коробкой.
— Что это? — спросил я.
— Подарок. Только, пожалуйста, сначала посмотрите.
Внутри лежал аккуратно сшитый небольшой плед.
Я сразу узнал несколько кусочков ткани.
Они были из старых обрезков, которые Мария годами складывала в шкафу. Я разрешил Олене использовать их после того, как сам разобрал коробки с вещами.
— Я подумала, что из них можно сделать что-то полезное, — объяснила она. — Но если вам неприятно, я всё переделаю.
Я провёл пальцами по ровным строчкам.
— Нет, — ответил я. — Это прекрасно.
Олена улыбнулась.
— Тогда я хотела бы, чтобы плед остался здесь. Для Тимофея, когда он приходит к вам в гости.
Я не смог ничего сказать.
В тот вечер мы сидели на кухне. Тимофей возился на пледе, Андрей резал яблочный пирог, а Олена рассказывала, что получила первый по-настоящему крупный заказ.
Солнце медленно садилось за окнами.
И вдруг я осознал удивительную вещь.
Я больше не считал дни с момента смерти Марии.
Конечно, я помнил её каждый день.
Но теперь между воспоминаниями о больнице, похоронах и пустом доме появились другие события.
Первый смех Тимофея.
Первый заработок Олены.
Первый воскресный обед за большим столом.
И первая весна, которой я не боялся.
***
Спустя несколько месяцев наступил день рождения Марии.
Раньше я проводил эту дату один. Покупал маленький букет цветов, ставил возле фотографии и сидел в тишине до позднего вечера.
На этот раз утром раздался звонок.
— Николай Петрович, — сказала Олена, — мы с Андреем хотели бы сегодня приехать. Если вы не против.
Я посмотрел на календарь.
— А ты помнишь, какой сегодня день?
— Помню. Вы рассказывали, что Мария Петровна любила яблочный пирог с корицей.
У меня перехватило горло.
— Приезжайте, — ответил я.
Вечером мы собрались за столом. Пришла даже соседка Валентина — та самая, для которой Мария когда-то просила меня отнести кастрюлю супа.
Она принесла старый альбом с фотографиями наших общих праздников.
Мы долго листали страницы.
На одной Мария стояла возле новогодней ёлки и держала в руках моё новое зимнее пальто.
Именно то, которое я отдал Олене возле супермаркета.
— Помнишь, Николай? — рассмеялась Валентина. — Она тогда три магазина обошла, пока выбрала тебе подходящее. Всё говорила, что ты опять купишь что-нибудь тонкое и будешь потом мёрзнуть.
Я улыбнулся.
— Помню. Сказала, что этого пальто хватит минимум на десять зим.
— И ведь почти угадала, — заметила соседка.
Я посмотрел на Олену.
— Зато оказалось, что оно может согреть больше одного человека.
Олена ничего не ответила. Только крепче обняла Тимофея.
Позже, когда гости собирались домой, она задержалась на крыльце.
— Николай Петрович, можно спросить кое-что?
— Конечно.
— Вы никогда не жалели, что отдали мне то пальто?
Я удивился.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что теперь знаю, сколько оно для вас значило. Последняя зимняя вещь, которую вам купила жена. А вы отдали её совершенно незнакомому человеку.
Я задумался.
Потом посмотрел на тёмный воротник пальто, висевшего в прихожей.
— Знаешь, Олена, сначала мне казалось, что я отдал тебе самое дорогое, что у меня осталось от Марии.
Я открыл дверь и указал на освещённую кухню.
— А оказалось, что благодаря этому пальто я вернул себе кое-что, чему она учила меня все сорок три года нашей жизни.
— Что именно?
— Не закрывать дверь перед теми, кому нужна человеческая теплота.
Она обняла меня.
Не торопясь. Не из вежливости.
Так обнимают человека, рядом с которым можно наконец перестать бояться.
***
Сейчас моё пальто по-прежнему висит на своём старом крючке.
Нижняя пуговица немного отличается от остальных. Олена пришила её более светлыми нитками, потому что других тогда у неё не было.
Я мог бы попросить заменить нитки.
Но не хочу.
Каждый раз, когда вижу эту пуговицу, вспоминаю, как легко было пройти мимо молодой женщины возле супермаркета.
Я мог сказать себе, что её проблемы меня не касаются.
Мог подумать, что кто-нибудь обязательно поможет.
Мог просто сесть в машину и уехать домой, где меня ждали тишина и ужин на одного человека.
Но тогда я не услышал бы смеха Тимофея.
Не увидел бы, как Олена снова учится улыбаться.
Не открыл бы мастерскую Марии.
И, возможно, до сих пор считал бы, что после смерти жены моя собственная жизнь тоже почти закончилась.
Однажды вечером Андрей привёз Тимофея ко мне на несколько часов, пока Олена заканчивала срочный заказ.
Малыш уже научился сидеть и с серьёзным видом рассматривал фотографии на нижней полке.
Я показал ему снимок Марии.
— Вот, Тимоша, — сказал я. — Это моя Маша. Она была очень добрым человеком. Если бы не она, я, наверное, никогда не купил бы то большое тёплое пальто.
Мальчик радостно засмеялся и хлопнул ладонями по фотографии.
Я тоже улыбнулся.
На кухне закипал чайник.
В комнате горел тёплый свет.
А на столе стояли две чашки, потому что Андрей обещал вернуться и выпить со мной чаю.
В тот момент я наконец понял смысл слов, которыми он так напугал меня при первой встрече:
«Вы так просто не отделаетесь».
Он оказался прав.
От одного доброго поступка действительно не всегда удаётся отделаться.
Иногда он возвращается неожиданными встречами, новыми заботами и людьми, которые начинают считать твой дом местом, куда можно прийти без страха.
Я не стал отцом Олены и не пытался заменить ей семью. Она сама строит свою жизнь, растит сына и принимает решения.
А я остался Николаем Петровичем — пожилым человеком, который любит свою покойную жену и всё ещё скучает по ней каждый день.
Только теперь мне есть с кем поделиться этой любовью и памятью.
И когда по вечерам я закрываю входную дверь, дом больше не кажется мне пустым.
Потому что однажды зимой я отдал чужому человеку пальто.
А взамен получил не деньги, не славу и не благодарственную награду.
Я снова научился ждать завтрашнего дня.
И если бы Мария могла увидеть наш дом сегодня, я уверен, она улыбнулась бы и сказала:
«Ну вот, Коля. А ты всё боялся, что я зря готовлю слишком много супа».
